Instagram

четверг, 26 февраля 2015 г.

Унижения только начинаются

Долго нигде не мог найти брюггеновскую овсянку. Впрочем, скоро шрапнель местного хлебпрома с шелухой и без помола будет всем нам за счастье. Вчера нашел-таки ее в "Метро". Вокруг страшный ажиотаж. Подсолнечное масло дают по три литра на чек, крупы и макароны - по две пачки. Толпа сметает все. Пожилые люди между собой: "не будем олею по 24 гривны покупать, дорого". Оборачивается женщина: "берите! на рынке уже по 30! Да и здесь вот эти макароны вчера были по 35, а сегодня по 55!" На кассах очередь. Барышня-кассир хотела забрать у меня три пачки овсянки из пяти. Народ ее не поддержал: не забирайте, у него же ни сахара, ни круп, ни муки нет!
Подобное унижение я испытывал в Москве в начале 90-х. Все крупы — по карточкам. Карточки выдавали по месту прописки. У всех местных карточки были голубого цвета, у нас — "лимиты понаехавшей" — розовые. В Гнесинке студентам их выдавал комендант общежития. Достать и показать продавщице свою розовую карточку означало тут же попасть на злобные языки толпы. Часто я предпочитал оставаться без круп и прочего. В открытой продаже на прилавках была только морская капуста. Обожрался ею на всю оставшуюся жизнь.

Папу похоронили три недели назад. Он умер 29 января и похоронен, как и просил, возле мамы. Умер за две недели до свистопляски с гривной. Второй раз у меня возникает крамольная мысль — может вовремя он ушел? Его пенсия педагога со стажем 41 (!) год составляла 1239 грн (на сегодня 33,5 доллара). На письменном столе после него осталась аккуратная стопочка чеков на одинаковую сумму денег: каждое утро он шел в "Сельпо" и покупал одни и те же продукты: булку черного социального хлеба, два плавленных сырка (без сыра, по 1,7 грн) и пачку "Примы" без фильтра. Да, он много курил. Иногда он покупал яйца и сардельки по 28,80 грн. Картошку и закрутки я привозил ему с дачи от сватов. У папы в Израиле две родные сестры и трое племянников, сын в Германии и дальние родственники в Америке. Раз в несколько лет эти дальние родственники из Америки в складчину присылали ему немного денег (по 100-200 долл). Папа уезжать категорически не хотел. А те, кто могли его увезти — не настояли. Всегда убеждаюсь в том, что личный комфорт становится сильнее любых родственных связей, даже независимо от войны. 

Почему эта мысль возникла у меня во второй раз? Впервые она пришла в голову шесть лет назад, в октябре 2008-г., когда началась первая свистопляска гривны, и после курса 4,60 летом восьмого, она упала до 11,50 к декабрю. Так вот, мама умерла за две недели до этого, 29 сентября. Два педагога, они с папой во всем себе (и нам с братом) отказывали. Те небольшие сбережения, которые у мамы были, она собирала в гривнах. То, что случилось в октябре 2008-го, мама бы не пережила. И то, что случилось в феврале 2015-го, папа бы тоже не пережил.

Когда я доставал продуктовую карточку в Москве начала 90-х, мне было чуть за двадцать. Сегодня мне за сорок, а унижение от государства — такое же. Если вдруг я чудом переживу этот геноцид и доживу до шестидесяти — что я буду испытывать тогда? 

https://www.facebook.com/notes/797636460272588