Instagram

суббота, 11 июля 2015 г.

Один день из жизни большого пограничного города

Есть такой художественный прием, когда последняя сцена фильма проигрывается и записывается вначале. Или в крупной музыкальной форме, композитор продумывает сначала кульминацию, а затем ищет пути, как к ней подобраться в развитии музыкальной ткани. Вот и я думаю: не начать ли мне этот день описывать с конца?

Вечер был изумительно теплый, не душный. Когда совсем стемнело из ворот синагоги на Пушкинской неторопливо, встретив шабат, начал выходить народ во главе с раввином. На лицах – неколебимый покой. На Сумской перекрыли движение: где-то на верхних этажах старинного дома со скульптурами пожарники тушили пожар. Спецтехники, милиции и зевак было много. Троллейбусы смиренно ждали у обочины – их салонные фонари подсвечивали сутулые тени прильнувших к окнам пассажиров. Многие прохожие, едва взглянув огромные лестницы, не поднимая головы, лениво проходили мимо, перешептываясь: потом узнаем, что случилось из новостей.


В парке Горького, как и в парке Шевченко шумно. Из каждого ресторана громко звучит «живая» музыка, новые сногшибательные аттракционы полны народа. Говорят, особой популярностью пользуется комната страха – тест на стойкость к инфарктам и впрыск адреналина в кровь гарантирован! Под огромным светящимся колесом обозрения устроена небольшая сцена. На ней танцоры-аниматоры «заводят» публику. Посреди площади – бьют из земли фонтанчики-нежданчики: дети с удовольствием носятся с визгом мимо них, стараясь не угодить под струю. После реставрации парка имени Горького, все развлечения стали далеко не дешевыми. Тем не менее, я не встретил ни одного родителя, который отказал бы своему ребенку. Да и сами взрослые не прочь – развлечений для них здесь намного больше. Все счастливы. Все красиво одеты. У всех праздничное настроение.

В девять утра того же дня я шел по Гоголя вверх. У входа в католический собор, на площадке, где последние дни рабочие активно укладывали тротуарную плитку и спешно вывозили тонны мусора, за чем-то начал собираться народ, составлялись списки. Много людей, иногда они громко выясняли, кто в очереди не стоял. Люди были одеты бедно, но многие выглядели с достоинством. Впрочем, приятель рассказывал историю, как не раз, получив какую-то помощь, через два квартала бедняк скидывал с себя ветошь, и, обнажив Гуччи и Луи Витон, садился в припаркованный за углом Лексус.

Когда я проходил снова в этом месте через час, практически никого не осталось. На крыльце собора лежали и висели какие-то старые вещи. Очевидно, в этот раз людям раздавали одежду?
Я видел когда-то в Стокгольме, как собирались прихожанами храмов ненужные вещи, иногда совсем новые, - а затем отправлялись к нам. Наши, если получали доступ к этим вещам в пункте отправки – они судорожно рылись, переворачивая мешки, отбирая для себя лучшее.
Но также я вспоминаю и рассказы старожилов о другой поношенной одежде, которую тоже раздавали людям. Например, в Виннице, в здании синагоги на Соборной, в годы Второй мировой войны был театр. После спектакля с балкона второго этажа в зал свешивали еще хорошие вещи: чаще всего шубы и платья, костюмы, - и каждый, у кого был билет на спектакль – а это, как правило, были офицеры с женами или услужливые из местного населения – мог взять себе одну такую вещь. Оккупационные власти раздавали имущество расстрелянных евреев – в одном только Пятничанском лесу лежит более десяти тысяч человек.
Многое ли поменялось с тех пор? Разве не хвастались на камеру диковинными обновками и косметикой жители тех районов, на просторах которых были раскиданы части подорванного малазийского Боинга прошлым летом?!


В середине дня в здании университета была назначена презентация проекта National Geographic. Студентам и нам, тренерам, впервые за целую неделю дали свободное время, чтоб подготовиться к такому торжественному моменту. Всю неделю с подопечными мы провели в лагерях и местах поселения временно перемещенных лиц. От терминологии – передергивает, - лагерь звучит почти как «концентрационный». Однако, на деле все не так. Там где были мы – территория частного пансионата, хозяева которого предоставили жилье переселенцам с Донбасса. Государство лагерь не финансирует, но волонтеры привозят всего с лихвой. Целые комнаты завалены одеждой и прочим необходимым. Жителей бесплатно кормят, кормят хорошо. Тем не менее, из гостей это устраивает не всех. Они обозлены – их можно понять, видевших войну, оставшихся без крова, чудом уцелевших, - но весь гнев свой они обращают на тех, кто к ним добр – к волонтерам и персоналу с единым месседжем: вы нам должны, потому что, вы спите в своих постелях, а мы – нет.

Кстати, о постелях. Нам со студентами разрешили снимать внутри комнат (естественно, с согласия жильцов), чтобы как можно реалистичнее осветить жизнь семьи-переселенца. Во многих корпусах сделан ремонт, вставлены пластиковые окна, утеплены стены. Но то, что происходит внутри комнаты, разве не отражает внутренний мир того, кто в ней живет? Разве хозяйка не может даже в бедности создать уют и поддерживать чистоту? То, что мы увидели, даже «цыганщиной» не назовешь. Годовалые дети лежали на грязных порванных простынях, а то и вовсе без них. Одежда и прочие вещи свалены в кучу, и не поймешь, где место для еды, а где для сна.

Постояльцы жалуются: им предлагали комнаты и получше, даже с телевизором, в черте города. Но там надо платить 600 грн. (ок. 30 долларов) в месяц за комнату. Это очень дорого, с их слов. Работать многие из них не хотят. Получают какие-то мизерные пособия, кажется, гривен четыреста на человека, и целый день пребывают в блаженном ожидании, когда снова лениво подняться на пригорок с мисками в столовую.

Не все. Безусловно, не все. Один изобретатель из Донецка с женой-художницей уехали на дачу на границу Донецкой и Харьковской областей, - да так там и вынуждены были остаться. Надеются, не навсегда. Автобус до ближайшего райцентра ходит раз в неделю, а ребенок занимается на скрипке. Как быть? Мать переправляет ее на лодке в соседнее село, - а там и с автобусом получше.

Другая очень печальная женщина, долго не хотела рассказывать свою историю о том, как уже после эвакуации ее с ребенком оставил муж, уйдя на фронт и встретив там свою новую боевую подругу. Без копейки денег, она нашла в себе силы продолжать жить – и даже получила небольшой грант развивать какое-то свое ремесло. Все благодарят только волонтеров. Портрет этой женщины с ребенком, который сделала моя ученица, был отобран в выставочную подборку National Geographic.

Кроме семейных корпусов в лагере принимают детей переселенцев в детский лагерь – всех школьных возрастов. С ними занимаются учителя, аниматоры, психологи. Дети на удивление открытые, общительные, все время чем-то заняты. У них есть вся необходимая техника. Я был свидетелем различных конкурсов, концертов и состязаний, которые им устраивают старшие. Правда, тематика этих состязаний иногда резала мне слух и глаз: у одной команды на флаге было написано «Моссад» - надпись обрамлялась знаками доллара и шестиконечными звездами. А другая команда дружно разучивала речевку: «СБУ всех круче наша - всех поймает и накажет».

Впрочем, в младших классах школы я тоже сочинял патриотические песни на тему «Советский Союз хочет мира – Америка хочет войны» - и завоевывал этим всякие грамоты на слетах.

Тем не менее, эти сегодняшние дети в лагере счастливы, они охотно делятся всем, что есть, друг с другом, окружены заботой старших. У меня, для примера, есть один знакомый 13-летний мальчик, которого мама оставила одного в квартире с 30 грн. в кармане, да еще и переломанной рукой в придачу, а сама с хахалем укатила на моря. Пока в доме находилась старшая сестра – он еще справлялся кое-как, но когда и та укатила с подружками на моря, - ребенок совсем сник. Боялся один оставаться в квартире, не засыпал без света. Вот и задаешься вопросом – разве война виновата в нашей бесчеловечности, только ли война озлобила нас?

Нашей команде тренеров велено было помочь студентам отобрать самую яркую фотографию из отснятых, чтобы еще подготовить рассказ о сюжете. Мои девочки не могли сдерживать слез на презентации, когда открывали чужие раны широкой аудитории. А единственный парень в моей команде, Антон, просто отложил тетрадку, микрофон, уселся перед экраном и просидел, молча, все отведенное ему время. Историй было много, хватило бы ни на одну книгу…

Среди гостей были и герои сюжетов, и творческая элита, и просто горожане. Некоторые из них через пару часов красиво разоденутся, причешут-умоют своих детишек и отправятся в парк Горького на аттракционы. И вроде бы город живет спокойной мирной жизнью. А те, чьи дома в соседних областях разрушены, вроде бы должны заразиться этим драгоценным воздухом мирной жизни, потихоньку успокоиться, влиться в этот ритм и заново стать счастливыми…

Если бы не одно но.


В сорока километрах от этого беззаботного города с фонтанами и парками проходит государственная граница с той самой страной, благодаря которой остались бездомными 1,2 миллиона человек (статистика на сегодня). А еще примерно на таком же расстоянии по ту сторону границы стянуты войска – об этом давно передают в новостях. Да и само слово «граница» - весьма условное. Хотели год назад построить стену, но средства на нее растаяли…


P.S. Я провел в Харькове две недели. В первый же вечер мне позвонила знакомая харьковчанка и предупредила, что на днях побили фотографа театра, где она работает, отобрали аппаратуру. Также она рассказала о том, как из гранатомета был обстрелян дом неподалеку от нее, а грабежи становятся обыденностью.

Кто это? Бездомные обозленные безработные отчаявшиеся переселенцы? Или голову поднявший под шумок криминалитет? Или диверсанты? Чужие или свои?

А кто свой в этой войне?

Но разве эти вопросы кого это волнуют, когда все рестораны и кафе города переполнены? Когда праздность и веселье бьет через край из каждого закоулка не только в парке Горького?


P.P.S. Американцы из National Geographic набрали себе экзотических картинок из диковинной для них нашей жизни, и улетели…



10-11.07.15
Харьков.

Комментариев нет:

Отправить комментарий